Десять часов на свежем воздухе

И только в горах  рожденный ползать может летать

Жуткий рёв электронного будильника беспардонно ворвался в мой бедный мозг. Я с трудом открыл остекленевшие глаза и попытался сфокусировать их. Когда мне это, наконец, удалось, я начал медленно ощупывать мутным взглядом верх телевизора в поисках часов.

6-30!!! Все моё измученное хроническим недосыпанием на почве студенчества существо восстало против акта пробуждения в такое раннее время. Веки, как будто налитые свинцом, делали отчаянные попытки захлопнуться и погрузить меня в сладкий, желанный плен сна.

Сильнейшим усилием воли я заставил себя не закрыть глаза и, чтобы не уснуть, перевернулся на спину, тупо уставившись в серый, как жизнь потолок. Мозг начал медленно, очень медленно соображать, вспоминая, что же такое из ряда вон выходящее заставило меня поставить будильник на 6-30 утра. Перед глазами неторопливо проплывали события прошедшего дня. Зимние каникулы подходили к концу и меня, равно, как и некоторых моих друзей, неудержимо тянуло в горы. Поэтому было решено идти на перевал Кок-Жайляу, искать приключений себе на голову… то есть, я хотел сказать, нехоженые тропинки между присыпанными снегом горными елями. Договор был таков: в 7-40 я должен быть у Андрея, чтобы успеть на автобус, который отправляется на каток Медео ровно в 8-05 утра.

Кроме меня и Андрея в этой маленькой авантюре решил принять участие Мишка — мой старинный приятель и его подруга Таня. Хотя нет, после того, как я вчера красочно расписал ей ожидаемые прелести предстоящего путешествия, Татьяна, сославшись на подорванное сессией здоровье, вежливо отказалась.

Смирившись с мыслью, что поспать сегодня уже не придется, я, зевая во весь рот и потягиваясь, поднялся с кровати. На часах было 6-40. «Нужно поторапливаться», — решил я.

Вчера вечером Мишка попросил меня, как только я проснусь, позвонить ему — его любимый механический будильник на днях «почил в бозе», и как он не стучал им по столу, тот больше уже ни разу не «тикнул». Я дрожащими пальцами набрал номер и с замиранием сердца стал ждать ответа. В свое время целый ряд опытов доказал, что обыкновенный человек не питает особой любви к тем, кто «не туда попал» к нему без двадцати семь утра, поэтому я облегченно вздохнул, когда в трубке раздался бодрый, полный жизни и зубной пасты голос Мишки.

— Здорово! Вот звоню разбудить тебя, — произнес я, довольный тем, что не один страдаю от недосыпания.

— Привет. Ты уже третий, кто пытается сделать это нынче со мной.

— Да? Жаль. Ну как, ты готов?

— Всегда готов! Татьяна Викторовна тоже, кстати, готова. Вчера, вернее уже сегодня, в первом часу ночи она звонила мне и согласилась присоединиться к нам.

— Хорошо, — я был несколько удивлен этим её решением. — Ладно, пойду собираться. В семь буду у тебя.

— Давай, давай.

Ровно в 7-42 мы с Мишкой стояли у дверей квартиры Андрея, и приятная мелодия звонка ласкала наши красные, замерзшие уши, а уже без пяти минут восемь, когда Андрей был полностью экипирован, мы отправились в путь.

Всю дорогу до гостиницы «Казахстан», возле которой находилась вожделенная остановка шестого автобуса, мы передвигались на предельной скорости, изо всех сил стараясь не перейти на бег. Времени на лавирование между утренними прохожими у нас уже не оставалось, и поэтому наученные горьким опытом своих предшественников старушки прытко отскакивали в стороны, уступая дорогу трем представителям студенчества, несущимся прямо на них.

В 8-05 в пределах видимости показалась остановка и синяя Татьянина куртка, хозяйка которой грустно смотрела куда-то в сторону. Весело поприветствовав ее, мы осведомились, не ушел ли автобус. Узнав, что на протяжении получаса ее ожидания на утреннем морозе не прошла ни одна шестерка, мы немного расслабились.

Автобус подъехал через двадцать минут и мы, стараясь опередить многочисленных конкурентов с лыжами и санками, заняли позицию у задних дверей. С шипением створки распахнулись, и ревущая толпа хлынула внутрь, унося нас за собой.

Удобно устроившись между двумя красивыми девушками и не имея возможности даже повернуть головы, зажатой с одной стороны огромным рюкзаком, а с другой чьими-то лыжами, я спокойно ехал вперед, предвкушая приятную прогулку под теплым зимним солнцем. Я никак тогда не мог предположить, что ждет нас в горах, а потому был очень весел и доволен жизнью.

* * *

«Дом отдыха ’Просвещенец’, на выход в переднюю дверь», — учтиво оповестил водитель. К нашей великой радости автобус был уже почти пуст, и процесс выхода из общественного транспорта на этот раз был менее мучителен, чем обычно. Погрузив нас в зловонное облако выхлопных газов, автобус скрылся за поворотом дороги.

Мы с Андреем принялись тормошить наши рюкзаки, стараясь равномернее распределить вес, а тем временем Мишка и Татьяна постепенно замерзали, о чем свидетельствовали их отдельные замечания по этому поводу, и слегка подернувшиеся инеем, нежно-голубоватые лица. Честно говоря, я тоже начал ощущать, как морозный горный воздух проникает в нос, превращая его в сплошную сизую сосульку. Тут мне припомнилось прошлое наше восхождение и то, как я, будучи уже на верху, отжимал от пота свою майку. Эти мысли согрели меня, и сразу же появилось странное желание позаботиться о других.

— Ничего-ничего, — бодро сказал я, хлопнув Мишку по заиндевевшей спине так, что он от неожиданности икнул, — вот только начнем подниматься, сразу же согреетесь. Посмотрев на меня недоверчивым взглядом, Мишка пошел вслед за Андреем, который уже начал подниматься по тропинке.

Наш путь лежал мимо дома отдыха и небольшой деревеньки, главной достопримечательностью, которой, по нашему мнению, был сгоревший дом; во всяком случае, ему было уделено наибольшее количество внимания.

Итак, оставив позади последние признаки цивилизации, мы оказались перед первым существенным подъемом — большой, высотой метров в сто, холм возвышался перед нами. От вида этой «громадины» Татьянино желание ходить в горы получило первый ощутимый удар реальностью.

Нам повезло — тропинка, идущая вверх, со времени последнего снегопада была уже хорошо утоптана, но еще не покрылась коркой льда, то есть, была в самой подходящей кондиции. Андрей пошел первым, за ним — я, потом шла Таня. В арьергарде нашей экспедиции перемещался Мишка.

«Почему перемещался?» — спросите вы. Все очень просто — он столкнулся с проблемой скользких ботинок, знакомой всем, кто хоть раз бывал зимой в горах. Постоянно падая и сползая вниз по крутому склону, он норовил идти не по гладкой тропинке, а рядом с ней по колено в снегу. На всем протяжении подъёма Мишкина поза красноречиво подчеркивала альпинистские преимущества четвероногого существа перед двуногим.

Пожалуй, мне лучше пойти сзади, — сказал я, решив, что Мишке не помешает небольшая страховка.

Так, худо-бедно, мы постепенно взобрались на холм. К этому времени уже никто не сомневался, что даже зимой в горах на самом деле жарко. Тяжело дыша и обливаясь потом, мы присели немного отдохнуть, и насладиться открывающимися пейзажами. Далеко внизу виднелась деревня и дорога, по которой мы приехали. С другой стороны расстилалась западная часть города, прикрытая, как одеялом, плотным слоем желтоватого смога. Свежий воздух начал свое разрушающее воздействие, на мой, приспособленный к жизни в городе, организм. Легкие очистились от привычной пыли и, «задыхаясь» от удовольствия, принялись работать во всю силу, как хорошо отлаженный насос, обогащая кислородом мой мозг. Настроение каждого из нас поднялось почти до предела, и дальше мы зашагали, весело беседуя на темы последней сессии. Иногда мы останавливались и рассматривали город, оставшийся далеко внизу, пытаясь угадать в съеденных пылью мутных силуэтах знакомые здания.

Мало-помалу я начал замечать, что мои губы сильно обветрились. Неприятные ощущения связанные с этим усугублялись довольно прохладным воздухом. Немного поразмыслив, я догнал шагающего впереди Андрея и спросил у него:

— Ты случайно не взял с собой помады?

Две удивленные пары глаз, ни одна из которых не принадлежала Андрею, уставились на меня. Андрей же невозмутимо ответил:

— Мне кажется, если конечно я не ошибаюсь, а даже если это и так, то я надеюсь, что ты простишь меня за мое нетактичное замечание, но мне думается, сейчас не самое подходящее время наводить марафет.

— Я говорю о гигиенической помаде, болван, — в шутку обиделся я, а наши попутчики облегченно вздохнули.

— Понятное дело, но я действительно не взял ее с собой. Забыл.

— Жаль, черт побери. Ты помнишь, что было с нашими губами после того похода на Алма-атинское озеро прошлым летом?

— Угу, — буркнул Андрей, и на его лице появилось жалобное выражение человека, потерявшего свой проездной билет в самом начале месяца. — Губы заживали три недели.

— Ничего не поделаешь. Будем стараться поменьше облизывать их, — сказал я, обращаясь ко всем присутствующим.

— Слушай, — Андрей заметно повеселел, — ты говорил, что возьмешь с собой соленое сало.

— Да, взял, — до меня начал доходить смысл его идеи.

— Ну так доставай.

— Оно же соленое. Натрий-хлор разъест наши губы так, что из них можно будет состряпать отличный бутерброд, — попытался поспорить я.

— Уж лучше соль, чем этот ветер.

Ничего не оставалось делать, как полезть в рюкзак и достать четыре небольших кусочка розового, играющего на солнце сала домашнего посола.

Минут через пять нас обогнали парень с девушкой. При виде четырех людей с лицами, лоснящимися от жира и кусками сала, торчащими изо рта, они, видимо, решили, что мы — делегация туристов, приехавших с Украины и уже сильно соскучившихся по родине.

Забегая вперед, скажу, что эта остроумная идея Андрея действительно возымела свое достойное действие, и никто из нас не пожалел о том, что сосал всю дорогу кусок соленого сала.

Тропинка, наконец, перестала просто идти вверх и теперь она бежала по юго-восточному склону, разумно перемежая подъемы и спуски, а местами принимая совершенно горизонтальное положение. К этому времени солнце лениво вылезло из-за дальнего хребта и начало понемногу припекать. Снег подтаивал и сбегал небольшими ручейками на тропинку, превращая ее в сплошное месиво из грязи и туристов, неосторожно поскользнувшихся на еще сохранившемся кое-где льду. К счастью, сия грустная участь миновала нас, и мы продолжали свой путь, постепенно приближаясь к заветной цели — часть перевала уже выглядывала впереди, до него осталось не более километра. И вот, преодолев последний подъем, мы снимаем рюкзаки для последнего, как нам тогда казалось, привала.

Местом нашей стоянки стала живописная полянка справа от тропинки, по которой мы шли. Большая, старая сосна возвышалась посреди покрытой прошлогодней травой прогалины, уже успевшей более-менее просохнуть на солнце. Мы уселись на огромный сосновый корень, выглядывающий из-под земли. Мишка с Андреем молча отдыхали, подставив свои спины солнцу, Татьяна изучала странные, заплетающиеся и петляющие между кустами следы на снегу, оставленные, по-видимому, какой-то ненормальной птицей. Я же тем временем, стоя у края обрыва, любовался видом гор, залитых золотистым солнечным светом. Справа, дальше по тропинке в пятнадцати минутах ходьбы от нас находится перевал Кок-Жайляу, сейчас закрытый от глаз большой скалой; южнее него, властно поглядывая на меня, взгромоздился Кумбель — такой манящий, но вместе с тем недоступный сейчас. Дальше на юго-восток, как бы по дуге окружности, тянулась гряда высоких скалистых холмов, покрытых местами густым хвойным лесом.

Вдалеке между двумя отрогами притаилась Медеуская плотина, отгородившая город от ущелья, по которому в свое время сходили страшные сели. Значит, решил я, каток спрятался за высоким лысым холмом, завершающим гряду и спускающимся прямо к дороге (позднее я узнал, что это не просто лысый холм, а гора под названием Мохнатка).

Тут мне в голову стукнула мысль, последствия которой преследовали нас в течении всего дня. Мгновение подумав, я сказал:

— Андрей, помнишь, ты говорил, что не плохо бы спуститься с Жайляу прямо к Медео, обогнув это ущелье? — я указал на бездну, разверзшуюся прямо под нашими ногами.

— Помнить то помню, но это же получится здоровенная петля, и мы вернемся почти туда, откуда вышли.

— Мы дойдем до перевала, затем повернем налево, где-нибудь в районе канатной дороги пообедаем, перейдем речушку по льду, влезем вон на тот заросший лесом здоровенный холм, спустимся по его пологому склону, обогнем или, может даже, перелезем эту лысую горку и окажемся прямо на плотине Медео. Всего километров десять — пара часов прогулочным шагом, причем почти все время вниз и вниз, — проговорил я, скорее приводя в порядок свои мысли, чем стараясь кого-нибудь убедить.

— Что-то не помню я там тропинок, да и склон этот не такой уж и пологий, — с сомнением сказал Андрей.

— Да брось ты, не пройдем что ли? А если там нет тропинок, так мы их и проложим.

— Ну, наверное, так и сделаем, — подумав, решил Андрей.

Следующие несколько минут мы посвящали Мишку с Таней в наши, мягко говоря, самонадеянные планы. Они некоторое время упирались, но потом сдались, когда я напомнил, что мы пришли сюда именно затем, чтобы пройтись там, где еще никто не ходил. Итак, последняя преграда пала, и мы подписали свой приговор.

Нацепив рюкзаки, мы снова двинулись в путь. Я шел довольный тем, что мне довелось командовать хотя и небольшой, но отчаянной экспедицией; поэтому в голове у меня рождались и умирали планы преодоления будущих препятствий. Андрей же решил ограничиться ролью консультанта, который будет давать мне умные советы и удерживать от того, чтобы я не свернул шею ни себе, ни другим.

В двенадцать часов дня мы в полном составе вышли на перевал и в нерешительности начали топтаться на месте. Впереди снова показался город, но теперь о его наличии мы догадывались по огромному грязно-желтому облаку дыма, расстилающемуся далеко внизу.

Мишка последние полчаса утверждал, что его желудок требует взятку. Сначала я не вникал в суть его стонов, погруженный в свои сладостные раздумья, но теперь сам достаточно четко ощутил, что во мне проснулся паразит и тоже вымогает пищу, о чем я незамедлительно оповестил окружающих.

— Пожалуй, будет лучше, если мы пройдем поперек перевала в сторону Кумбеля и укроемся от ветра за его отрогами. Там принимать трапезу будет гораздо более полезно для нашего здоровья, — разумно заметил Андрей, и мы все неторопливо побрели в сторону огромной заснеженной горы.

С левой стороны, метрах в двух от нашего пути, начиналось то самое ущелье, о котором я уже говорил. Обрыв сразу же проваливался вертикально вниз на невообразимую глубину. Всю дорогу меня не покидало чувство, что я непременно должен упасть вниз и, если не разобьюсь, то обязательно буду как жук наколот на одну из елок, видневшихся внизу. К тому же ветер со стороны перевала сдувал снег на край обрыва, образуя нечто вроде козырька: снег не проваливался вниз, а каким-то образом удерживался наверху. Получалось так, будто перед тобой совершенно ровная и устойчивая поверхность, но стоит только поддаться искушению и ступить на нее, например для того, чтобы обозреть дно ущелья, как вам тут же представится такая возможность. Правда, дух у вас захватит не от того, как далеко это дно, а от того, как оно быстро приближается к вам.

Со стороны Кумбеля параллельно перевалу с гор стекает небольшая речка. В том месте, где перевал упирается в хребет, она бурлящим водопадом низвергается в ущелье, там она поворачивает под прямым углом и устремляется прочь. Здесь наверху речка была покрыта толстым слоем льда. О ее присутствии мы догадывались по шуму падающей в бездну воды.

Впереди на тропинке замаячила фигура человека. Когда мы подошли поближе, стало ясно — это лыжник. Следуя неписаному правилу, действующему в горах, мы дружно поздоровались с ним. Поприветствовав нас, он поинтересовался, что мы делаем зимой в горах без лыж и даже без санок.

— Решили слегка проветриться, немного побродить здесь, — ответил Андрей, — кстати, вы не знаете, сможем ли мы добраться до Медео.

Саркастически осмотрев нашу обувь (все кроме меня были обуты в сапоги городской модели с открытым верхом, на мне же были высокие, покрытые болонью сапоги на липучках, которые пока что неплохо зарекомендовали себя в горах), лыжник объяснил нам, что отродясь не слышал ни о каких тропинках, ведущих отсюда на Медео. Если же мы хотим как следует проветриться, то нам лучше всего будет взобраться вон на ту большую скалистую горку, которая плавно переходит в огромный, покрытый лесом холм, по которому я планировал добраться до катка. «Кроме всего прочего, туда ведет тропинка», — авторитетно заметил лыжник.

— А куда мы попадем, если пойдем по этой тропинке, — спросил Андрей, указывая на рядок неровных следов, исчезающих за упомянутой горкой.

— Честно говоря, не знаю. Скорее всего, никуда.

Поблагодарив лыжника за консультацию и пожелав ему хорошей лыжни, мы направились дальше в поисках удобного места для обеда. Тут Мишка заметил метрах в двадцати от тропинки большой плоский булыжник, как нельзя лучше подходивший на роль обеденного стола. Недолго думая, мы повернули к камню.

К импровизированному столу вели одинокие следы, глубоко провалившиеся в снег. Мы осторожно ступали по ним, и все равно время от времени кто-нибудь проваливался в снег по пояс. Надо полагать, это небольшое затруднение должно было послужить нам недотёпам предостережением, но как водится, мы тогда не обратили на эту неприятность ни малейшего внимания, она только развеселила нас.

Слегка утомленные и веселые мы, наконец, добрались до камня и, очистив его от снега, принялись за еду. Первая крупная неприятность того памятного дня заключалась в том, что камень наш находился в тени и процесс поглощения пищи стал сплошным мучением. Руки замерзали с потрясающей быстротой — всё время приходилось надевать рукавицы, отогревая их. Мы все основательно закоченели и не могли толком двигать отдельными частями своего тела, а тут еще появившийся ниоткуда ветер, которого здесь не должно было быть. Временами кто-нибудь с удивлением отмечал, что жует свою руку, но абсолютно не чувствует этого.

Не смотря на всё, через каких-то пятнадцать минут почти весь провиант перекочевал из рюкзаков в наши желудки. Быстро убрав за собой, мы поспешили на залитую солнцем тропинку.

* * *

Как только Мишка выкарабкался из сугроба, в который он провалился почти по пояс, я предложил воспользоваться советом лыжника и взобраться на горку, оценить с высоты обстановку, и двинуть на Медео по гребню холма. Началось оживленное обсуждение нашего дальнейшего маршрута, и я со своим предложением оказался в меньшинстве. Большинство — в лице Андрея (он почти на голову выше меня) — постановило, что нужно идти по тропинке ведущей в никуда, так как она пока ещё идет в сторону Медео. «Там видно будет, что делать», — положил конец обсуждению Андрей.

Перейдя речку по льду, мы отправились в это самое никуда. Уж не знаю, что это был за день такой, но только с логикой моей творились что-то неладное (позже я так и не смог проследить за ходом своих мыслей). Проходя мимо особенно высокого сугроба, я заметил торчащую из него старую лыжу без крепления. Автоматически я протянул руку, вытащил ее из снега и потащил за собой. Минут через пять, анализируя данное событие, мне пришло в голову, что тащить в гору лишний груз не стоит, и хотел уже было выбросить свою находку, как Андрей остановил меня.

— Подожди, она может нам ещё пригодиться, — пророчески заметил он, — если не хочешь нести, отдай ее мне.

— Ладно, сам понесу, — ответил я, размышляя о пригодности сего спортивного инвентаря.

Разочарованный вздох Андрея оторвал меня от раздумий. Оказывается, тропинка, по которой мы шли, резко поворачивает вправо и уходит не куда-нибудь, а прямо на Кумбель.

— Н-н-да, — исчерпывающе заключил Андрей, — так на Медео мы не попадем. Кажется, ты был прав насчет холма. Придется подняться на него.

— Что ж, в таком случае позвольте мне возглавить это восхождение, — заискивающе попросил я, — всегда любил лазать по скалам.

Я смело шагнул влево и оказался по колено в снегу. Ни чуть не обескураженный этим я продолжил свой путь, за мной след в след передвигались остальные. Все время пока мы шли к холму, Андрей старался вдолбить мне в голову, как лучше оставлять свой след, чтобы им легче было идти по нему. Я оказался способным учеником и через пятнадцать минут, когда мы уже стояли у подножия, Андрей с позеленевшим лицом отступился от моей персоны.

Далее происходили события, достойные пера художника-карикатуриста. Представьте себе картину: четверо людей на четвереньках очень медленно поднимаются по склону холма, уклон у которого градусов семьдесят пять. Впереди по колено в снегу ползет самый странный представитель этого квартета — у него в руках лыжа, он ее кладет на снег, упирается в нее обеими руками, ставит ногу и медленно расширяет след, затем он проводит аналогичную операцию другой ногой и т.д. Остальные трое идут по его следу, хватаясь руками за что попало (в основном за ноги впередиидущих). Временами на их пути попадается выступающий из под снега кусок скалы, тогда все четверо забираются на него и отдыхают, из-за тесноты балансируя на одной ноге — ни дать ни взять клиенты деда Мазая.

На подъем ушло около получаса, и когда мы оказались на вершине, у всех захватило дух — как высоко мы взобрались!

— Слушайте, если не считать Кумбеля, то эта самая высокая точка в окрестностях, — сказал я, залюбовавшись безоблачным небом, в котором висело теплое солнце. Отражаясь в снегу, словно в мириадах крошечных бриллиантов, оно слепило глаза, но это не мешало мне как завороженному смотреть на белые-белые горы, окружающие нас со всех сторон.

— Лучше гор могут быть только горы…

— … на которых еще не бывал, — закончил Андрей начатую мной цитату Высоцкого.

Еще немного постояв, впитывая в себя всю прелесть окружающего пейзажа, мы двинулись дальше. Теперь мы шли по гребню скалы, ни какой тропинки здесь не было и приходилось идти очень осторожно, прощупывая снег впереди лыжей. Шаг влево, пол шага вправо и вы ощутите счастье свободного полета, а затем несчастье принудительного удара о твёрдую землю.

Идти становилось все труднее и труднее. Несколько раз мы с величайшей осторожностью огибали провалы, засыпанные снегом. Даже пришлось на четвереньках проползти под елкой, неудачно выросшей на нашем пути — обойти ее не представлялось ни малейшей возможности. В конце концов, Андрей предложил спуститься вниз по небольшой расселине между скалами. Я осмотрелся по сторонам и решил, что, пожалуй, смогу сам добраться по гребню до следующего холма, у которого и должна была начаться наша дорога на Медео.

— Вы спускайтесь, а я пойду здесь. Мне совесть не позволяет идти по низу.

— Хорошо, но будь осторожнее и не сверни себе шею, а то, как мы тебя потащим назад — ты ведь тяжелый. Придется бросить здесь, — заботливо предупредил Мишка.

Пожелав, таким образом, мне удачи, они начали осторожно спускаться вниз.

— Встретимся у подножия того холма, — крикнул я им вслед, указывая на поросшую хвойным лесом большую гору впереди.

Когда мои друзья спустились вниз и начали медленно пробираться вперед, преодолевая бело-голубоватые завалы (внизу снега было по пояс), я тоже двинулся в путь. Прыгая с камня на камень, как горный козел, я перемещался заметно быстрее, чем те трое внизу. Один раз мне пришлось прыгнуть прямо на отвесную скалу и ухватиться руками за ее край. От удара о камень весь воздух из моих легких вырвался наружу, издав громкий звук, похожий на предсмертный вздох старого астматика. Переводя дух, я висел на руках и выслушивал, как Андрей снизу распекает меня за этот прыжок. Видите ли, им показалось, что я упал со скалы, и меня прихлопнуло каким-то булыжником. Успокоив друзей, я подтянулся и влез наверх.

Передо мной начинался целиком покрытый снегом спуск с холма. Лыжу я отдал Андрею, поэтому проверять глубину снежного покрова приходилось собственными ногами. Несколько раз провалившись по уши под снег, я немного задержался, чем обеспечил фору Андрею и его команде. Когда я, наконец, спустился, выковыривая на ходу снег из карманов куртки, Татьяна, Андрей и Мишка стояли у огромного булыжника, рассматривая что-то на его гладкой, как будто отполированной вертикальной поверхности.

Булыжник действительно оказался отполированным, и как раз посредине его была прикреплена медная табличка с выгравированной на ней надписью: «ПОГИБЛИ В ЛАВИНЕ…», и два мужских имени под ней. Обоим еще не было и сорока. Комок подступил к моему горлу. Веселое, беззаботное настроение сменилось какой-то смутной тревогой. Судя по окружающим меня мрачным лицам, остальные тоже чувствовали себя не очень хорошо.

* * *

Как раз в том самом месте, где мы обнаружили табличку, начиналась огромная изогнутая гора, покрытая синевато-зеленым густым лесом, которая, как мы тогда считали, приведет нас на Медео. После недолгих словопрений мы решили подняться на ее вершину. От туда осмотреть окрестности и решить, как лучше будет спуститься к катку. Нам казалось: стоит только влезть наверх, как сразу станет ясно, что делать дальше.

— Кажется, придется идти по снегу, что-то не видно тропинок поблизости, — констатировал я сей скорбный факт.

— Да и от куда им здесь взяться, — ехидно заметила Таня, показывая куда-то.

Я посмотрел в ту сторону и увидел петляющую среди деревьев цепочку следов. Мишка внимательно рассмотрел их и серьезно сказал:

— Судя по всему, тут прошли люди.

— Да. И, по крайней мере, некоторое время они шли как раз туда, куда нам надо, — заметил Андрей.

— Что же, тогда в путь.

Сказав это, я поправил рюкзак и решительным шагом (насколько это было возможно по колено в снегу) направился к тропинке.

Люди, которые прошли здесь незадолго до нас, сделались для меня загадкой. Потом я ни как не мог понять, как столько человек, кроме нас, могли одновременно повредиться в уме. Мишка предположил, что это были лыжники. Свое мнение он аргументировал следами от лыжных палок, которые шли вдоль тропинки по обе стороны. Немного поразмыслив, я пришел к выводу, что вряд ли вменяемые лыжники решились бы тащиться в такую даль, чтобы скатиться с горы, заросшей лесом, когда вокруг полно замечательных чистых склонов. Скорее всего, это были… хотя, я до сих пор не решил, кто бы это мог быть.

Солнце скрылось за кронами огромных сосен, и стало холодно. Дул пронзительный ветер, пробирая меня до самых костей. Я невольно ускорял шаг в надежде поскорее выйти на вершину и там погреться на солнышке. Кроме того, меня начали посещать нехорошие предчувствия по поводу нашей авантюры. Я вспомнил про закон подлости, и мне подумалось, а что будет, если мы не сможем спуститься с той стороны холма… Я мотнул головой, стараясь избавится от пораженческих мыслей и осмотрелся. Оказывается, будучи погружен в свои раздумья, я набрал довольно приличную скорость, и мы с Андреем, не желающим отставать от меня, сильно оторвались от Мишки с Таней.

— Что-то сильно они отстали, — озабоченно проговорил я, вглядываясь в просветы между деревьями, стараясь разглядеть наших попутчиков.

— Впереди, кажется, есть полянка, давай дойдем до нее и там подождем их, — сказал Андрей.

— Ты прав, на солнце ждать как-то уютнее.

Но оказалось совсем наоборот. Мы стояли и ждали, а между тем наши ноги, разгоряченные от быстрого подъема, начали замерзать, и нам приходилось время от времени подпрыгивать, чтобы не дать им закоченеть окончательно. Через несколько минут томительного ожидания, мы, наконец, услышали голоса, а затем и увидели своих друзей. Они шли не торопясь, как после бани, причем это сравнение подходило и для их красных лиц, по которым ручьями струился пот.

— Мы думали, что вы уже на Медео, — с нескрываемым сарказмом сказал Мишка, — вам надо спринт бегать, а не в горы ходить.

— Слегка задумался, простите, — извинился я. — Ладно, вот вам лыжа, можете посидеть на ней, а мы пока разведаем что к чему.

Положив лыжу в снег, я стал аккуратно пробираться к краю холма, Андрей шел следом. Остановившись метрах в трех от обрыва (дальше я не рискнул заходить, так как не знал, где начинается козырек) я внимательно осмотрел окрестности, но Медео не обнаружил: каток все еще был скрыт от глаз лысым холмом. Я посмотрел на часы — было около трех часов дня. Теперь уже путь назад отрезан: мы бы не успели вернуться засветло.

Обсуждая создавшееся положение, мы вернулись назад. Мишка и Таня, удобно устроившись на лыже, уже клевали носами и не хотели поддаваться на наши уговоры идти дальше. Не долго думая, я ухватился за один край лыжи и стряхнул их в снег. В следующие несколько минут мне пришлось узнать о себе много интересных, но вместе с тем абсолютно не лестных вещей. Всю оставшуюся дорогу до вершины Мишка с Таней выдумывали различные способы, как получше избавить мир от такой обузы как я, но не придя к соглашению, оставили свое кровожадное дело незавершенным.

К нашему удивлению, вершина оказалась совсем без деревьев и была залита теплыми лучами солнца. Наше настроение в очередной раз поднялось, и мы принялись фотографироваться на фоне всего, что попадалось в объектив. Когда пленка была почти исчерпана, я попробовал оценить обстановку. Каток так и не появился из-за горы, но зато была хорошо видна плотина, которую отгородило от нас глубокое ущелье. По всей видимости, нам предстояло спуститься вниз, а потом влезть на лысый холм; и только тогда мы окажемся неподалеку от катка. Времени в нашем распоряжении оставалось около трех часов, поэтому мы решили рискнуть и пойти вниз.

Несколько минут я выбирал склон для спуска, так как следы, по которым мы сюда пришли, исчезли. В нашем распоряжении были восточное и юго-восточное направления. Рассудив, мы решили выбрать именно юго-восточный склон, потому что он еще пока освещался солнцем и выглядел намного привлекательнее восточного.

Надо сказать, что на вершине горы снега почти не было: кое-что растопило солнце, остальное сдул ветер, но как только мы ступили на склон, как сразу же оказались по колено в снегу.

Днем верхний слой снега подтаивал, а за ночь образовавшаяся вода смерзалась в ледяную корку, толщиной сантиметра в два. Получалось нечто вроде катка, но с сильным уклоном — поверхность пригодная для лыжника, но почти неприемлемая для человека, идущего пешком.

Впереди шел я, как ледокол взламывая лёд и оставляя за собой цепочку следов. Сразу за мной шел Андрей и соединял следы, превращая их в сплошную колею, по которой на некотором отдалении от нас весело смеясь, передвигались Мишка с Таней. То и дело кто-нибудь из них падал на спину и проезжал некоторое расстояние, вызывая, тем самым, бурное веселье со стороны другого. А между тем, мне было уже не до смеха. Мы спустились метров на пятьсот, а дна так и не было видно.

Ледяная корка с каждым шагом впивалась в колени, вызывая острую боль. Джинсы промокли насквозь от растаявшего снега и пота. Через некоторое время они примерзли к ногам, покрывшись сплошной коркой льда, образовав некоторое подобие панциря. Боль почти исчезла, и идти стало немного легче. Чтобы не тащить лыжу я время от времени выбрасывал ее вперед. Она же почти сразу застревала среди кустов, местами выглядывающих из-под снега. Кусты эти причиняли нам большие неудобства: кое-где они образовывали такие заросли, что не было возможности их обойти и тогда приходилось продираться сквозь них, срывая кожу с пальцев. В тот момент мне на ум пришла мысль, что не помешало бы поднять сюда на вертолетах стадо верблюдов, что бы они схрумкали все окрестные колючки и облегчили жизнь многим туристам.

Неожиданно я почувствовал себя очень не уютно и остановился, чтобы выяснить, чем это вызвано. Оказывается, солнце скрылось за гребнем холма и теперь нужно было топать в тени. Подождав Андрея, я спросил:

— Ну как ты? Кажется, сейчас заметно похолодает.

— Все бы ничего, да вот только сапоги забились снегом, и все внутри промокло.

Я вынул из снега свою ногу и с удивлением оглядел сапог. Моя «замечательная» обувь оказалась пригодной для гор так же, как кирзовые сапоги для синхронного плавания. Застежка «липучка» забилась снегом и не хотела больше застегиваться. Из-за этого верх сапог стал похож на воздухозаборник реактивного самолета и при каждом шаге загребал не меньше двух килограммов снега. В целом же я напоминал шагающий экскаватор с двумя большими ковшами.

Пока мы шли, разгоряченные ноги не замечали холода, но теперь вода внутри сапог начала замерзать. Я почувствовал, как будто холодные стальные кандалы охватывают мои ноги. Мелкая дрожь покрыла все тело. Я понял: чтобы не замерзнуть окончательно, мы должны идти вперед, не останавливаясь и как можно быстрее. Снег на склоне, который помогал нам спускаться (ведь если бы его не было, мы бы просто скатились вниз по крутому склону, переломав себе все кости) не дал бы нам подняться вверх к солнцу и вернуться обратной дорогой.

Все ориентиры, по которым мы шли, теперь не были видны из-за окружающих нас холмов, дно все еще не появилось в поле зрения. Только снег да деревья далеко внизу. Куда идти, как спускаться? Один неверный шаг, и ты лежишь на дне ущелья. О прямом спуске вниз не могло быть и речи — слишком крутой склон. Тогда что делать? Я начал терять самообладание и, чтобы как-то отвлечься, начал разрабатывать план ночевки в горах, благо у нас с собой были зажигалки и бумага для разведения костра (целых две с половиной газеты!). Одновременно с этим я ругал себя за то, что впутал в эту дурацкую авантюру Мишку и Таню.

Вскоре подошли отставшие и присоединились к обсуждению создавшееся положение. Мы с Андреем демонстрировали верх оптимизма с тем, чтобы не вызывать паники у наших попутчиков. Мы говорили, что до Медео уже не далеко и если вдруг у нас не останется времени, то мы всегда сможем по ущелью дойти до дороги. В душе же я только на это и надеялся.

Уже не помню, кто тогда заметил эти следы, но только если они и не спасли наши жизни, то, по крайней мере, сберегли нервы нашим родителям и вселили в меня маленькую надежду в успех этой экспедиции. Тогда мы решили, что животное, оставившее следы (похоже это была дикая или одичавшая(?) собака) лучше нас знает местность и не станет соваться в опасные места, поэтому мы смело двинулись вперед. От ходьбы я немного согрелся, дрожь улеглась, чем привнесла в мой организм некоторое облегчение.

Так или иначе, но идти становилось все труднее и труднее. Снега стало больше, его уровень местами поднимался почти до пояса. Следы петляли между камнями, и мы шли вдоль них. Вот уже на нашем пути начали попадаться ёлки. Следы не задумываясь ныряли под них, совершенно не заботясь о тех, кто доверился им. Нам приходилось бросать их и обходить деревья, а затем вновь находить с обратной стороны.

Все больше и больше снега набивалось в мои сапоги, и это подстегивало меня: я постоянно увеличивал скорость, совершенно не чувствуя усталости. Я настолько обогнал всех, что уже не слышал их голосов. Мой мозг выдавал только одну мысль: «Идти вперед, не останавливаться…» Обстановку я уже не оценивал, вернее, оценивал только подсознательно. Не успевая толком определить, что у меня впереди, я уже действовал, и это меня не удивляло — к тому времени я потерял способность удивляться чему-либо. Лыжу я не бросал, а судорожно вцепился в нее обеими руками, как будто предчувствуя, что она еще пригодится. И действительно, перепрыгнув через один камень, который следы благоразумно огибали, я провалился глубоко в снег и не почувствовал земли под ногами. Страх сковал все мои движения, я не мог пошевелиться — это спасло меня, ведь если бы я начал тогда трепыхаться, как тут же ушел в снег с головой. Взяв себя в руки, я понял, что сильно оторвался от друзей и теперь не могу рассчитывать на их помощь. Тогда я осторожно дотянулся до лыжи, которая лежала неподалеку, положил ее плашмя рядом с собой, уперся в неё обеими руками и начал медленно вылезать из сугроба. В конце концов, мне удалось выбраться на ствол упавшего дерева, и я присел отдышаться. Скоро подошли остальные и тоже решили отдохнуть.

— Ну ты и чешешь, — удивленно проговорил Мишка.

— Нам нельзя останавливаться и чем быстрее мы будем идти, тем быстрее спустимся, — раздраженно ответил я.

— Таня уже совсем выбилась из сил.

— Черт побери, я об этом не подумал, — к своему стыду признал я, и посмотрел на поникшую девушку глазами раскаявшегося грешника, — попробую идти медленнее.

Неожиданно я вспомнил про запасные носки и решил их надеть, но как только я вынул ногу в мокром носке из сапога, меня пронзил страшный холод: ветер, на который я до сих пор не обращал внимания, теперь дал о себе знать. Чуть ли не с кожей я содрал мокрый носок с левой ноги и одел сухой. За время этой мучительной процедуры нога совсем окоченела и приобрела трупно-синий оттенок. Второй носок я переодевать не стал.

— Всё! Хватит отдыхать, иначе мы совсем замерзнем здесь, — я спрыгнул с бревна в снег и зашагал вниз, остальные нехотя потянулись следом.

Началась часть склона, полностью покрытая деревьями. Приходилось все время петлять между ними. Этот слалом меня страшно раздражал, потому что не было видно куда идти, а слепо доверяться животному все же не хотелось.

Вдруг деревья кончились, и я увидел дно ущелья, которое, петляя, упиралось прямо в дорогу. Мне показалось, что я заметил внизу, на противоположном склоне узенькую полоску, похожую на тропинку.

Уже не задумываясь ни о чем, я свернул со следов и, отбросив лыжу в сторону, сломя голову поскакал вниз. Снег здесь не был покрыт льдом, и меня почти ни что не сдерживало. Андрей кричал мне вслед о том, что нельзя спускаться здесь — слишком круто. Я же заорал, что мы либо спустимся здесь, либо уже нигде не спустимся. Несколько раз я падал и тогда кубарем катился вниз, пока не удавалось зацепиться за что-нибудь, затем вскакивал и опять прыгал вниз. Я видел дно, и нас с ним разделяло всего несколько сотен метров, поэтому меня ни что не могло остановить. Тогда я позабыл даже о Мишке и Тане, которые еще не потеряли способность трезво рассуждать, а потому спускались вниз на четвереньках. Андрей, почувствовав, что настало время действовать решительно, смело устремился за мной, что-то крича, но я не слышал его. Если бы я тогда хоть на секунду задумался или попытался остановиться и оценить ситуацию, то сорвался бы вниз, и, скорее всего мой беспосадочный перелет закончился бы крайне плачевно.

Оказавшись внизу, я, не сбавляя скорости, повернул налево и устремился в сторону дороги. Метров через двадцать я вдруг услышал шум падающей воды и увидел, что невдалеке от меня из-подо льда вырывается стремительный поток воды. В этот момент я снова обрел способность соображать и понял, что стою на чем-то очень хрупком, и это что-то в любой момент может обломиться. Поразмыслив немного о смысле жизни, я решил вернуться назад.

А тем временем Андрей хладнокровно обследовал противоположный склон.

— Слушай, ты был прав — это действительно тропинка, причем по ней недавно кто-то шел, — прокричал он мне сверху.

— Вот по ней мы и пойдем, а то там дальше речка выходит наружу и идти по ущелью не получится, — ответил я ему, взбираясь на склон.

— Хорошо, но только давай дождемся наших попутчиков, а то они немного приотстали.

У нас было предостаточно времени, и я стал оглядывать себя в надежде, определить сумму ущерба, причиненного экспедицией. Сапоги были полны воды, и складывалось впечатления, что я стою в двух холодных аквариумах. Джинсы теперь по всей длине примерзли к ногам и сверху донизу были покрыты толстой коркой льда, только на коленях проступала ткань. Куртка была вся в снегу, и местами к ней прилипли прошлогодние листья. Со стороны я смахивал на снежного человека. Андрей в этом отношении не далеко ушел от меня; разве, что он походил не просто на снежного человека, а на большого снежного человека.

От стояния на снегу, вода в сапогах опять начала замерзать и, чтобы не окоченеть, мы начали топать на месте. Вскоре под нами образовались по два внушительных углубления. Через несколько минут Мишка с Таней медленно спустились в ущелье и пошли в нашу сторону. Мы же с Андреем, удовлетворенные тем, что увидели их, зашагали вверх по тропинке. Опять начались деревья, но теперь их вид как-то успокаивал.

Перебравшись через небольшой овраг, мы оказались на месте чьей-то стоянки. Посреди небольшой полянки из камней был сложен очаг, а корни окружающих сосен были приспособлены под сиденья. В небольшом углублении в земле я увидел несколько пустых бутылок.

— Давай здесь передохнем, — предложил Андрей.

— Не знаю, я, кажется, совсем не устал. Хотя, пожалуй, стоит отдохнуть, а то Таня не дойдет до дороги. Кстати, а где они?

Несколько раз мы прокричали их имена, но не дождались ответа. Нехорошее предчувствие охватило меня.

— Ты подожди здесь, а я схожу, посмотрю, где там они застряли, — сказал я и пошел назад.

Минуты через две, выйдя из-за деревьев, я увидел их. Стоя по колено в снегу, Мишка снимал свои перчатки и надевал их на Танины руки. Не знаю почему, но эта картина вывела меня из себя.

— Вы что, с ума сошли?! Нельзя стоять на месте! А ну быстро шагайте за мной, — крикнул я им.

От моего вопля, усиленного эхом, они оба подпрыгнули на месте.

— Ты чего орёшь? — спросил Мишка, сопроводив свой вопрос несколькими непечатными, но очень колоритными высказываниями. — У Тани перчатки промокли насквозь, да и устали мы.

— Идите за мной, — повторил я, — мы там нашли хорошее местечко для привала.

Я порылся в рюкзаке и, когда они подошли, отдал Мишке свои запасные перчатки.

— Держи, мне они не нужны сейчас.

Действительно, за все время похода я ни разу не почувствовал, что мои руки замерзают (если не считать незабываемого обеда), хотя перчатки были целиком облеплены снегом и руки походили на грязно-белые ласты.

Подходя к стоянке, мы услышали какие-то хлюпающие звуки — это Андрей занимался ходьбой на месте. Пока он нас ждал, снег полностью растаял в его сапогах, и вода начала выливаться наружу.

Минут десять мы отдыхали, сосредоточенно поглощая, благоразумно припасенную Андреем, шоколадку. Между делом я переодел второй носок, и мне не терпелось отправиться дальше.

Оказалось, что Таня не страдала от воды в сапогах: ее джинсы накрывали сапоги сверху, да так и примерзли к ним, перекрыв доступ для снега. Мишку тоже не особенно беспокоило это неудобство. Только мы с Андреем, прокладывая дорогу, набрали полные сапоги снега и теперь испытывали потребность в быстром передвижении. Поэтому мы опять оказались впереди. Идти стало несравненно легче: снег на тропинке был утрамбован, да и сама она шла параллельно реке, бегущей по дну ущелья. Вскоре на пути начали попадаться явные следы аграрной цивилизации: несколько стогов сена и многочисленные кучи лошадиного навоза. И вот, наконец, мы вышли на проселочную дорогу, которая, по словам Андрея, вела в деревню.

— Кажется, обошлось, — облегченно вздохнул я, — а то уже, грешным делом, думал, что придется заночевать здесь.

— Наверное, даже домой попадем вовремя, — посмотрев на часы, сказал Андрей.

— Очень может быть. Жаль только, что на Медео не попали.

— Радуйся, что вообще выбрались живыми.

— А я и радуюсь.

Мы дождались отставших, и вчетвером зашагали по дороге, обсуждая всё, что произошло сегодня. Времени было шесть часов вечера и получалось, что мы сегодня шли пешком больше девяти часов, а значит, прошли, по меньшей мере, двадцать километров по не самой гладкой земной поверхности.

Неожиданно я вспомнил, что в фотоаппарате остался последний кадр и решил использовать его, пока еще не совсем стемнело. По моему предложению мы встали в круг, и я запечатлел наши ноги, которые выглядели наиболее героически в сковавших их кусках льда.

Через пол часа мы вступили в ту самую деревеньку, которую покинули утром. Аборигены, как их назвал Мишка, с удивлением смотрели на нас, пытаясь угадать в четырех покрытых снегом и льдом существах людей. Собаки «приветствовали» нас остервенелым лаем. Одна собачонка, наверное, самая отчаянная (или глупая?), бросилась на Мишку с явным намерением прокусить ему ляжку. Но бедняжка не учла, что он сегодня весь день провел в горах и успел порядком одичать за это время. Заметив бегущее на него животное, Мишка резко изменился в лице: весь побагровел, глаза его налились кровью, не берусь утверждать, но мне показалось, что на губах его выступила пена. Когда моська была в двух шагах от него, Мишка нагнулся и страшным, нечеловеческим голосом гаркнул прямо ей в морду:

— Р-р-р, гав-гав!

Собака, моментально побледнев (я понимаю, что собаки обыкновенно не бледнеют, но то была необычная ситуация), остановилась как вкопанная, нижняя челюсть ее отвисла почти до самой земли, из глотки вырвался какой-то сдавленный, хриплый звук; неподдельный ужас появился в ее черных глазах. Медленно-медленно она отступила назад на несколько шагов, а затем с жалобным воем бросилась наутёк и скрылась за воротами одного из домов. Мы потом ещё долго слышали её хватающий за душу «плачь».

Обсуждая это происшествие, мы вышли на дорогу и стали ходить по ней в ожидании автобуса. Стоять было нельзя — наступал вечер, и вода в сапогах готова была снова замерзнуть.

Вскоре подъехал автобус и мы — уставшие, но довольные — загрузились в него. Мишка с Таней, усевшись на свободные сиденья, тут же задремали. Мы же с Андреем остались стоять, потому что сидеть на льду нам не хотелось, да и сапоги опять начали замерзать.

— Молодцы же они, — приплясывая, сказал Андрей, показывая на спящих, — такой тяжелый переход, а они ни разу не пикнули, не пожаловались.

— Да, — подтвердил я, — если не считать, что Мишка всю дорогу пилил и проклинал меня за то, что я уговорил его пойти с нами.

Так мы, подпрыгивая и приплясывая, обсуждали с Андреем свое сегодняшнее похождение, привлекая к себе внимание немногочисленных пассажиров. Одна девушка смотрела на Андрея с таким неподдельным восхищением, что нам даже стало как-то не по себе.

Автобус мы покинули на перекрестке Абая-Ленина и, попрощавшись с Мишкой и Таней, зашагали домой к Андрею.

Прихрамывая, я еле поспевал за Андреем, который как хорошая лошадь, почуявшая запах родного стойла, шел все быстрее и быстрее. Пресытившись дикими красотами гор, я на ходу любовался прелестями вечернего города. Разноцветные огни рекламы, свет автомобильных фар и даже красные светлячки сигарет — все это по настоящему радовало меня.

— Андрей, до твоего дома еще минут пятнадцать ходьбы, давай зайдем в какое-нибудь кафе, погреемся, — предложил я.

— Мысль не лишена смысла, я как раз знаю поблизости хороший бар.

«Хороший бар» на поверку оказался, чуть ли не рестораном и когда мы туда зашли, на нас удивленно смотрели глаза женщин одетых в вечерние платья и мужчин в дорогих костюмах с галстуками занавесочных расцветок.

Подойдя к стойке, мы немного подождали, пока барменша придет в себя от нашего «бомжеского» вида и заказали себе кофе, чай, и куриный бульон.

Не снимая рюкзаков, мы уселись за свободный столик и начали поглощать свои напитки. Допив «капучино» я, с разрешения Андрея, принялся за его чай (он никак не мог расправиться с бульоном). Тут со мной произошла, пожалуй, самая приятная неприятность за весь сегодняшний день. Когда я в очередной раз подносил ко рту стакан, одеревеневшие от тепла руки не удержали его, и весь чай разлился мне на колени. Никогда не думал, что облиться кипятком так приятно. Нежное тепло расходилось по ногам, лаская промерзшее тело и мне было очень хорошо. Андрей завистливо посмотрел на меня, но почему-то не вылил на себя остатки бульона.

Покидая бар, мы чувствовали себя почти наверху блаженства — особенно я. Дома Андрей попросил, что бы в прихожую принесли ведро. Когда его просьба была удовлетворена, мы принялись яростно отбивать от себя огромные куски льда и бросать их в принесенную ёмкость. Затем мы с ним в одежде залезли в ванну и пол часа поливали свои джинсы теплой водой из душа. Наконец, оковы, добрую половину дня сжимавшие мои ноги, начали ослабевать — лёд таял, и вода грязными ручейками стекала вниз. Я сидел с закрытыми глазами на дне ванны и блаженно улыбался глупой улыбкой самого счастливого человека на Земле.

Версия 2.0 © 1997 Николай Мясников

комментария 2

Подписаться на комментарии (RSS)

  1. Комментирует Татьяна
    21.12.2012 в 06:37
    Ответить · Ссылка

    Класс! Я думала, этот рассказ почил в прошлом, а он, оказывается, еще жив и даже опубликован в интернете! :)
    Привет из Алматы!

    • Комментирует MyasNick
      21.12.2012 в 13:12
      Ответить · Ссылка

      Ну я бы сказал, не опубликован, а закопан в интернете :)
      Приветы Алматы! :)

Подписаться на комментарии (RSS)

Написать комментарий